Автор - Екатерина Пермякова

Фото  - С. Петров



Чеховское послевкусие


Есть что-то мистическое в этом одинаковом ощущении, которое оставляют за собой тонко поставленные на сцене произведения Чехова. В этом щемящем душу чувстве, которое и не тоска, и не тревога, и не растерянность, и не сожаление… Скорее, шлейф из разных чувств, причем шлейф всегда одинаковый, кто бы из режиссеров не ставил произведения драматурга. И кто бы из артистов не играл его героев. 


Чулпан Хаматова и Дмитрий Сердюк


Когда идешь на премьеру «Иванов» в трактовке Кулябина и знаешь, что действие пройдет в современных декорациях и реалиях, то совершенно не ждешь этого послевкусия. Забываешь о нем. И тем сильнее и резче оно «накрывает» в последние секунды перед занавесом. Комок подступает к горлу, а в голове возникает мысль «Это Чехов».


Неважно в каком времени, в каких декорациях, в какой интерпретации ставить его произведения. Важно передать этот надрыв, который не в словах, не в жестах, не в ситуациях. Он в ощущениях, которые до сих пор идут от его работ. Для этого всю суть его драматургии надо тонко уловить и грамотно выплеснуть, чтобы потом смотреть как зритель будет поражаться тому, что чувства от «хорошо сделанного Чехова» всегда одинаковы.  


Одинаковы, несмотря на то, что Иванов в исполнении Евгения Миронова «подкорректировался» временем.  Исчезнувшая романтичность чеховской эпохи сыграла с современным Николаем злую шутку – он явно не лирический герой, проживающий экзистенциальную драму, которым мы могли счесть Иванова раньше. Теперь это, скорее, безвольный неудачник – неприятный, вызывающий досаду и стыд за него. Типичный слабак, перемещающийся в мещанских декорациях по знакомой схеме «работа-дом-место для интрижки». И даже трепетная любовь красивой, молодой Саши, даже безоговорочное служение ему умирающей жены Сарры, не дают посмотреть на этого персонажа глазами женщин. Наоборот, их чувства еще больше усиливают неприязнь к нему. 


Евгений Миронов и Елизавета Боярская


В этом вся суть современной трактовки – того классического Иванова жаль, его хочется оправдать, ему сочувствуешь. Но ноющего в современных реалиях мужчину почему-то хочется встряхнуть, поставить на место. И ты сидишь с этим двойственным ощущением – понимая всю глубину кризиса чеховского Иванова, но одновременно не признавая этот кризис и муки Иванова современного. 


 Вместе с тем, несмотря на это неприятие к главному герою, оно не перерастает в ярко выраженную нелюбовь и антипатию. Когда он мечется в своих сменяющихся состояниях по сцене, замечаешь, что мечешься вместе с ним, только сидя в зале. И то жалко, то смешно, то невыносимо скучно, а то абсолютно весело наблюдать за происходящим. В итоге, когда Иванов, наконец, умирает, освободившись от своих мучений, наступает какое-то облегчение и у зрителей. Наконец все разрешилось, не надо больше метаться ни ему, ни нам вместе с ним.


А вообще, многое в этой работе двойственно, не только отношение к Иванову. Неоднозначны и ощущения от оживания пьесы в современных, безликих интерьерах, неоднозначны и чувства к остальным персонажам. Образ Сарры недолго вызывает сострадание, оно сменяется раздражением. Саша, несмотря на свое обаяние, начинает вызывать недоумение, так как растрачивает себя всю на этого как минимум странного человека. Остальные хоть и смешат, но в то же время пугают и отталкивают своим типичным «проеданием и просыпанием жизни».  Что касается декораций, то, безусловно, по-своему ожил в них «Иванов», где-то органично вписался в новые реалии, а где-то вызвал ощущение «ну, так ведь не бывает уже».


      

           Евгений Миронов и Елизавета Боярская                                     Евгений Миронов и Чулпан Хаматова


Так или иначе, это очень интересный эксперимент, и своеобразная нецельность самой работы дополняет двойственность происходящего на сцене. Она заставляет сильнее обычного думать, анализировать, угадывать, ошибаться, спорить с самим собой. В общем, включать голову и душу в попытках найти правильный для себя отклик на эксперимент Тимофея Кулябина. Безусловно, многое в работе двойственно, но при этом однозначно одно – в этом эксперименте было то пронзительное, звенящее чеховское настроение, в поисках которого ходишь на новые постановки по произведениям драматурга снова и снова. 



Екатерина Пермякова

7 февраля 2017 г.